Профессор МАРХИ, заведующий кафедрой «Архитектура экстремальных сред» Сергей Галеев — один из тех редких людей, кто умеет говорить о сложном просто, а о серьeзном — с улыбкой. Его чувство юмора — безошибочный инструмент в работе с любыми «экстремальными условиями», будь то арктический климат или горячие архитектурные дискуссии.

На вопрос, что он будет оценивать на защите проектов, профессор отвечает мгновенно: высоту каблуков, конечно!

В интервью для конкурса «Неочевидное. Арктика» Сергей Галеев рассуждает о новой ответственности архитектора, об ошибках восприятия Севера и о том, почему уважение к человеку — высшая мера архитектурного мастерства.

Арктика — это не мейнстрим, это эксклюзив!

— Сергей Абрекович, Ваша работа связана с научным анализом экстремальных сред. Как объяснить молодым архитекторам, что значит проектировать “для выживания” и “для жизни” одновременно?

— Я бы не стал разделять эти понятия. Человек в Арктике не просто выживает — он обитает! Сегодня среда в целом становится все более экстремальной: ураганы, климатические сдвиги, техногенные катастрофы — все это уже не исключения, а часть повседневности. Поэтому архитектор должен мыслить не как декоратор или стилист, а как создатель искусственного мира, в котором человеку комфортно жить, работать и сохранять свою индивидуальность.

В этом, собственно, и заключается новая ответственность профессии: не просто строить здания, а проектировать устойчивость — физическую, социальную и эмоциональную.

— Как молодому архитектору войти в эту тему? С чего начать — с природы, людей или технологий?

— Начать нужно с мотивации. Арктика — не витринные высотки и не любой другой модный тренд. Это территория, где не сделать «красиво» без понимания сути. Здесь все иначе — другой воздух, другой масштаб, другой ритм жизни.

Кто-то приходит в Арктику из любопытства, кто-то — из любви к вызовам. Но если ты решился, придется изучать все: и поведение человека в экстремальных условиях, и материалы, и логику климата.

А дальше — задать себе два главных вопроса: что я создаю, и как я это делаю. И только ответив на первый вопрос искать форму, конструкцию и технологию. Эти вопросы нельзя путать местами.

— А какие ошибки чаще всего совершают новички?

— Обычные: лень и непонимание. Все упирается в отсутствие интереса. Если архитектору действительно интересно, он не допустит серьезных промахов: он будет искать решение, разбираться, задавать вопросы. Архитектура в Арктике невозможна без внутреннего азарта — это не ремесло, а исследование.

— Что бы Вы посоветовали участникам конкурса “Неочевидное. Арктика”? Как сделать проекты понятными и для жюри, и для жителей северных регионов?

— Это две разные аудитории. Для жюри важно, чтобы проект был логичен и ясен с первого взгляда. Не нужно ничего усложнять — просто покажите, зачем вы это делаете, и как это работает.

А для жителей… их нужно уважать. В Арктике живут три большие группы: коренное население, вахтовики и семьи переселенцев, которые приехали — по многим причинам — и остались здесь жить. Их запросы разные: от элементарного комфорта и доступа к медицине до ощущения нормальной человеческой среды.

Но проектировать нужно не для “героев”, а для людей, которые хотят жить без постоянного преодоления. Архитектура должна помогать человеку сохранять внутреннее равновесие. Важно, чтобы он чувствовал себя частью среды, а не ее заложником.

— Какие мифы об арктической архитектуре Вам встречаются чаще всего?

— Что в Арктике невозможно жить. Возможно. Люди живут там тысячелетиями. Или что там все должно быть «сверхтехнологичным». Нет. Иногда простейшая деревянная конструкция оказывается эффективнее любых сложных решений. Ещe один миф — что там всe как у нас, только холоднее. Да, можно сказать «как у нас», например, в Мурманске, но Мурманск уже почти Москва.

А вот вам для погружения в тему такая зарисовка: лето на Земле Франца-Иосифа — это самая близкая точка к Северному полюсу. Плюсовая температура, солнце светит круглые сутки, на небе — одновременно — четыре солнца почти одинаковой яркости! Полное отсутствие запахов — там нет цветущих растений. И абсолютная тишина, как в запечатанной камере: ты слышишь лишь взмахи крыльев летящих птиц. А по небу плывут перевернутые суда…. Это совершенно иной мир!

— После таких описаний Арктика кажется местом вне времени. Но мы в него вторгаемся. И как добиться баланса между современным и традиционным, между новыми технологиями и древними практиками выживания?

— Вопрос в том, что мы называем балансом. Для меня баланс — это не компромисс, а взаимное принятие. Опыт выживания у северных народов — это готовый учебник адаптации. И современные технологии должны усиливать этот опыт, а не стирать его.

Представьте человека, который всю жизнь живeт на Севере, знает, как охотиться, как строить жильe из того, что под рукой. Если ему из современных материалов возвести дом, но с сохранением логики его быта, ритма, привычек — вот это и есть баланс. Истинная инновация — не в том, чтобы заменить прошлое, а чтобы его развить.

— А традиции северных народов — что из них особенно ценно для архитекторов?

— Скромность и уважение к среде. У них нет ничего случайного: каждый предмет, каждая конструкция имеет смысл. И ещe — их способность мыслить общинами, а не индивидуально. Архитектура там — коллективный опыт. Это особенно ценно в нашу эпоху, когда мы теряем чувство сопричастности.

— А что мы можем взять из международного опыта — Скандинавии, Канады, Аляски?

— Мы можем учиться подходу — их способности думать системно. Но копировать бессмысленно. У нас другой климат, экономика, логистика, традиция строительства. Российская Арктика — это не про «уютный север», а про выносливость и адаптацию. У нас огромные расстояния, сезонность, зависимость от поставок. Всe это формирует собственную школу проектирования.

— Какие функции Вы считаете ключевыми для общественных пространств в арктических поселках?

— Если совсем коротко — баня (смеется).

— Шутите?

— Вовсе нет! Баня — это не про помыться, а про общение. Это место, где люди встречаются, разговаривают, спорят, смеются: там восстанавливается социальная ткань. Особенно в условиях Арктики, где долгие зимы и изоляция делают живое общение редкостью.

Я видел, как это работает в Норвегии: прямо в центре Осло, на Акер-Брюгге, между яхтами — плавучие сауны. Люди приходят туда не только ради гигиены — ради общения. Выйти из тепла на холод, нырнуть в воду, завернуться в полотенце, перебежать набережную и выпить пива тут же, в одном из ресторанчиков — с такими же «попарившимися»! Это ритуал обновления, часть городской культуры.

В российских северных поселках — то же самое, только без «современного дизайна». Баня — это клуб, театр, место встреч и наблюдений. Мужчины в «женский день» сидят на снежном откосе, обсуждают, кто из дам сегодня «прыгает в сугроб», — все поселение вовлечено. Это смех, разговоры, любопытство, жизнь! Женщины тоже в курсе, что за ними наблюдают, и тоже увлечены этим «спектаклем».

Именно так должно работать в Арктике общественное пространство: не как формальный «центр притяжения», а как место человеческой коммуникации. Где можно согреться, поговорить, поспорить, увидеть других.

Баня — лишь пример. В другом контексте это может быть спортзал, кухня, мастерская. Но принцип один — создавать точки живого общения. Это и есть настоящая общественная инфраструктура Севера.

— А как Вы сами пришли к исследованиям Арктики?

— Второй курс, сентябрь, я только вернулся из армии — учусь. Как-то смотрю, в вестибюле института, на стене, приклеена бумажка в косую полосочку и на ней шариковой ручкой — «Арктика зовет». Ниже подпись «Маша» и телефон. Я подумал: какие девушки изобретательные, наверняка это приглашение познакомиться! И позвонил.

Оказалось, научно-исследовательский институт культурного и природного наследия искал людей для экспедиции в Арктику. Я поехал — и так началось: шесть сезонов на Полярном, диссертация, исследования, статьи, полевые работы. С тех пор продолжаю поддерживать контакт с институтом, что-то изучаю, что-то опровергаю… Жизнь началась именно с этого маленького, почти шутливого шага.

— А какие новые направления исследований в арктической архитектуре Вы видите в ближайшие 5-10 лет?

— 10 лет — большой горизонт, и поэтому исследования постепенно смещаются от узких проектных задач к системным и экстренным вопросам.

Сейчас, с учeтом климатических изменений и масштабной миграции людей, особое внимание будет уделяться климатостойкой архитектуре, сценариям расселения и созданию временных городов. Одновременно станут важны исследования на стыке социальной политики, права и климатологии — как законы и институциональные решения повлияют на возможность переселения, защиту прибрежных зон и строительство новых поселений.

В целом тренд такой: архитектура перестанет быть только «формой» — она превратится в инструмент управления рисками, социальной связности и ресурсной устойчивости. И исследования все чаще будут междисциплинарными: архитекторы будут работать вместе с климатологами, социологами, юристами, логистами и инженерами.

В этом контексте Арктика — настоящая лаборатория будущего. Здесь мы учимся создавать автономные системы, которые пригодны не только на Земле, но и для других планет. Не случайно исследования Арктики так близки к космосу.

— Сергей Абрекович, если бы Вы могли реализовать любой проект в Арктике, без ограничений, что бы это было?

— Гиперборея. Слышали? Та самая — мифическая страна за Северным ветром. Я до сих пор еe ищу. Не в археологическом смысле, а как архитектурную идею — место совершенной гармонии.

Это глобальный, международный проект — своего рода «шапка мира», единое государство, гуманное общество. Внизу все страны спорят, даже дерутся, а Гиперборея сама по себе, ни с кем не конфликтует. Она объединяет всех, становится связующим узлом на полюсе. Сложно, безумно сложно, но я бы сделал.

Иногда я думаю об этом шире — о подобных структурах на других планетах, о станциях на астероидах. Но, по сути, это одна и та же идея. Так что мой проект — Гиперборея XXI века, архитектурная модель выживания и гармонии!

Записала Татьяна Полонская