Арктика умеет удивлять: она одновременно открыта и недоступна, красива и опасна. Работать здесь — значит искать баланс между нуждами человека и мощью и хрупкостью природы. Архитектор-исследователь и член жюри конкурса «Неочевидное. Арктика» Валерия Савинова, которая, как известно, прекрасно пишет, ответила на наши вопросы в развернутом тексте. В этом интервью она рассуждает о том, как советский опыт освоения региона и практики жизни коренных народов вдохновляют современные архитектурные решения, как архитектура может становиться одновременно щитом и инструментом адаптации, и почему минимализм в условиях Севера — это прежде всего форма заботы о человеке.
Двойной щит, или Сколько лиц у Арктики
— Валерия, давайте начнем беседу с Ваших проектов. На видеовстрече, которую Вы проводили с участниками конкурса, многие отметили, что они выглядят так, будто рассчитаны на постапокалипсис — а-ля футуристический брутализм. Почему все так аскетично?
— Согласно решения партии об архитектурных излишествах! А если серьезно — я приверженец функционализма. Арктика, и заполярье вообще — не то место, где нужны реечки на фасаде. При проектировании заполярных зданий важно помнить о двух базовых факторах: чем сложнее и выразительнее форма здания, тем труднее его обогревать, а все наружные поверхности сталкиваются не только с экстремальными температурами, но и с частым прохождением через цикл оттаивания-замерзания в течение дня.
Арктические концепции научных станций Валерии.
1. Observepoint.Arctic. Научная станция для наблюдения за морской фауной на арх.
2. Новая Земля
Научный центр овцебыководства на Таймыре
3. Научно-исследовательский комплекс Eterna в поселке Сабетта, ЯНАО.
Здание в Арктике прежде всего должно идеально справляться с факторами среды, не собирая на своих декоративных козырьках или по-южному открытых террасах снег и ожерелья сосулек.
С интерьером — та же история. Это в новом сорокаэтажном ЖК в Москве можно выбирать панели на стены, исходя из вопросов эстетики. В Арктике интерьер должен работать на компенсацию тех факторов Заполярья, что очень сильно угнетают психику человека. Ни одному полярнику или жителю северного города не помогут дизайнерские лампы, если у него бессонница от циклов фотопериодизма, а от бескрайней белой пустыни за окном начинается депривация.
— То есть архитектура может брать на себя функцию компенсатора негативного воздействия заполярной среды на человека?
— Не может — должна! Организм человека, который не является представителем КМНС, в Арктике подвергается сильным нагрузкам, иногда — необратимому влиянию, и расходует свои ресурсы в несколько раз быстрее. Существует внушительный перечень именно полярных заболеваний, и лишь небольшую часть из них можно компенсировать архитектурными средствами. Почему я так категорично набросилась на дизайнерские лампы? Потому что в условиях полярной ночи и дефицита солнечного света должна проводиться многоступенчатая работа по подбору спектра и тона освещения, его режима. Но есть проблема светового загрязнения, и тогда можно, например, использовать отражательную способность снега. Обратная же работа должна проводиться по притенению в полярный день.
Или, например, проблема сенсорной депривации. В Заполярье психика приезжего человека недополучает раздражителей. Тактильных, цветовых, слуховых. Там тихо, темно, белый ландшафт. Психика, не получившая необходимых раздражителей извне, начинает искать их изнутри — человек провоцирует конфликты в и без того сложных условиях расселения, несменяемости коллектива и ограниченных пространств. Что здесь может сделать архитектор? Предусмотреть тактильное и цветовое разнообразие в интерьере. Грамотно организовать внутренне пространство, как для продуктивной работы, так и для отдыха после нее. Развести потоки людей: тех, кто хочет неформального общения и тех, кто не готов терпеть никакие голоса и топот.
— А что Вы имеете в виду, когда говорите, что архитектура за Полярным кругом должна работать как щит?
— Как двойной щит. Это утверждение — ключевое в моих исследованиях. Архитектор должен создать здание, которое, с одной стороны, будет защищать людей от суровой среды, к которой они не привычны, и никогда не привыкнут. Но с другой его творение должно оберегать эту самую суровую среду от внешнего вмешательства.
— А какие же ошибки чаще всего допускают архитекторы, не знакомые с тонкостями арктического проектирования?
— О, их много.
Первая — стремление начать не с организации пространства и объема, а с плоскости. Очень часто люди, очарованные северной экзотикой, перескакивают с вопросов организации пространства и создания объема на плоскость. Ищут образы и новаторские решения для рисунков, декоративного оформления и символов. Но оформление плоскости — это совершенно не первостепенная задача для архитектора. Не будет иметь значение, что нарисовано на стенах, если в этих стенах невозможно жить.
Вторая — подмена архитектуры философствованием. Архитектор забывает, что его первичная задача — это делать пространство, удобное для жизни, оперировать объемами и приемами, и пускается в философские рассуждения о тенях и форме стола. Без хорошего архитектурного решения, рабочего плана, здания, которым удобно пользоваться и в которое хочется приходить, все эти разговоры — лишь сотрясание воздуха с подменой понятий.
Третья — плен «ярких высказываний». Архитектор загорается и решает сделать что-то такое ух! Впечатляющее, грандиозное, театральное, вызов и взрыв — и скатывается в провокативные, но абсолютно не применимые к реалиям Арктики решения. Сотни тонн железобетона на сложном рельефе или громоздкие ЖК будто прямиком из московского ЗИЛа. Высказывание? О, безусловно. Понимание контекста, факторов среды и уважения к региону? Точно нет.
Важно помнить: архитектура — не провокативное искусство, а Арктика — не арт-пространство для смелых лозунгов. Это хрупкий мир, и странно призывать оберегать эту хрупкость, а потом ба-бах — и лепить нечто чужеродное из тяжелых трудоемких материалов, не имеющее никакой функции, кроме тщеславного восхваления имени создателя.
— Существует ли конфликт оптик восприятия Арктики — между теми, кто здесь живет, кто приезжает работать, и теми, кто смотрит на нее как на туристический маршрут?
— Безусловно, существует. Все перечисленные Вами категории воспринимают Арктику по-разному. Для коренных народов — это дом, который они ни на что не променяют, как и для многих местных. Но нередки случаи, когда для местных регион оказывается некомфортным, и они его навсегда покидают. Для приезжих, как и туристов, этот край может быть красив, но очень негостеприимен, потому что они не привычны к условиям и не знакомы с его особенностями. Но я не думаю, что это конфликт. Это разные взгляды и мнения, которые так же уникальны, как и все воспринимающие Арктику люди.
— И все-таки, сколько лиц у Арктики?
— Есть разные «лица» адаптированности. Например, люди и их опыт встречи с Арктикой и нахождения способов жить здесь десятилетиями — это наследие СССР, или тысячелетиями — это опыт КМНС. Или, например, разные географические «лица» Арктики: и здесь европейская часть, которую обнимает Гольфстрим, и потому там тепло, с незамерзающим портом Мурманска, Карелией и Архангельском — с автомобильными и ж/д дорогами, нередким отсутствием вечной мерзлоты. И сибирские части, и, тем более, Дальневосточная — где уже нет теплых течений, значительно холоднее, и потому очень непростая транспортно-логистическая ситуация, более суровый климат.
— Давайте коснемся архитектурного наследия советского периода. Что в нем, на Ваш взгляд, особенно ценно?
— Я думаю, тут речь должна идти не столько об архитектуре, сколько об освоении Арктики в целом. Когда в СССР только приступали к реализации грандиозной идеи освоения региона, в нём действовало всего 16 научных станций, и в большей степени — крохотные поселения, между которыми — огромные расстояния. И за одно десятилетие, уже в 1930‑е годы, было открыто 66 новых станций, не говоря о десятках новых населенных пунктов, городах и масштабных проектах портов, промышленных предприятий и транспортных проектов! Представляете, какие темпы? Вопреки всему — экстремальной среде, еще более неразвитой, чем сейчас, транспортной сети, без инновационных утеплителей, пуховиков, авиации и удобств.
Или, например, ситуация с советскими станциями в Антарктике. «Восток» — на геомагнитном полюсе. Полюс недоступности — на полюсе недоступности, просто потому что Союз может. Больше 20 станций за все время присутствия на шестом материке — это значительные цифры.
Такая воля к знаниям и достижению поставленной задачи, я думаю, очень даже конкурирует со всеми нынешними трендами.
— Чему может научить опыт создания советских полярных станций и поселков?
— Тому, как вопреки всему освоить такую эпически огромную территорию. И тому, что не всегда нужны сложные технологии и передовые достижения, чтобы построить аванпост на отдаленных островах — и там все десятилетиями прекрасно работало. Например, классический состав исследовательской станции первой половины двадцатого века — это жилой дом, дизель-генераторная, склад и… баня. Не так уж и много, но достаточно для десятилетий упорного и аккуратного труда советских метеорологов.
Или, например, истории о том, как почти на каждой станции выращивались помидорки в ящике на южном окне. Никаких условий, ни отдельного здания оранжереи, модных аэро- и гидропоники. Ящик, семена, окно с солнцем полярного дня — и урожай созреет.
На мой взгляд сейчас мы — и архитекторы в том числе — в мире инновационных гаджетов и технологий забываем о любознательности, упорстве и находчивости. Заявления без реального содержания, ничем кроме моды необусловленные решения — это то, что сильно портит жизнь. Я думаю, что советская смелость, дерзновение, непреклонное следование за мечтой вопреки обстоятельствам — вот чему нам нужно учиться. Нет, не выращивать помидоры в ящике, но не бояться самим придумывать смелые лаконичные решения: будут ли это встроенные оранжереи-эркеры? Или, может, криптоклиматические зеленые зоны вокруг капитальных строений? А там — «и на Марсе будут яблони цвести».
— А от чего точно нужно отказаться?
— Совершенно точно от решения строить так же, как и для умеренных поясов. Вернемся к станциям: абсолютное большинство из них — это одноэтажные домики со скатной кровлей, практически дачки. От возведения таких однотипных, неудобных и неприспособленных к условиям региона постройкам пора отказаться — ведь и сейчас много примеров станций на островах Северного Ледовитого океана, которые будто срочным рейсом доставили прямиком из Подмосковья.
Или упорное освоение вопреки всему, о котором я говорила раньше. Да, такой порыв стоит взять на вооружение, но то, какой ценой он был достигнут — точно нет. Здесь снова речь о приёемах из умеренных широт: тяжелая строительная и разведывательная гусеничная техника, которая разбивает тонкий и нежный верхний почвенный слой; инвазивные растения для озеленения, с которыми местная флора не может бороться; грязное и привозное топливо в бочках, чьими сотнями тысяч ржавых остовов усеяны берега северных морей; грубый и тяжелый железобетон, абсолютно не оправданный в полярных условиях.
Цель достигалась любой ценой, и цена эта оправдывалась. Я твердо убеждена, что такой подход нужно забыть. Архитектор ответственен не только за то, чтоб в его здании было удобно, но и чтобы освоенная, «очеловеченная» им земля не превратилась в мертвую пустошь.
— А что насчет опыта коренных народов? Может ли архитектура быть «мостом» между традицией и инновацией?
— Смотря что мы подразумеваем под традицией и с какой целью строим к ней «мост».
— Например, можно ли совместить чум или ярангу с современными стандартами комфорта?
— Совершенно точно — нет. Чум и яранга — жилища людей, полностью адаптированных к условиям региона. Для них это и есть комфорт. А для тех, кому нужен комфорт, — им не подойдет чум или яранга. Это жилье кочевников. Зачем современным гостям из Москвы, кому так нужны стандарты комфорта, жить по-кочевому? Так что это две непересекающиеся сферы. Можно взять сам подход КМНС к возведению зданий, адаптированных к среде — но и только.
— Полезен ли современному московскому архитектору опыт КМНС?
— Абсолютно! По части приспособления к региону, понимания его принципов и отношения с климатом. Вы видели чум? Это гениальное в своей простоте и функциональности здание! Набор точно подобранных деревянных шестов и шкуры оленей — и всё! Местные материалы, предельно малое их количество, предельная простота и быстрота возведения. Умелый кочевник поставит чум за 40-60 минут — это ли не идеальный префаб?
У людей, полностью адаптировавшихся к такой экстремальной и агрессивной среде есть чему поучиться.
— Что бы Вы построили, если бы могли реализовать любой проект в Арктике?
— О, морскую научную станцию! Сложную инженерную конструкцию, позволяющую зданию стоять частично в воде: для морских садков, морских исследований на удалении от берега, запуска подводного научного оборудования и с экспериментальной площадкой для развития разных видов возобновляемой и экологичной гидроэнергетики.
Представьте такой комплекс: несколько изящных, будто созданных порывами ветра зданий в сверкающей на арктическом солнце стальной оболочке, словно парящих над усеянной льдинами водной гладью. Уже рукотворный объект, но все же в гармонии со средой, незыблимый, на границе обжитого мира, а внутри — теплый и уютный, где-то камерный, будто частичка дома, а где-то — залы науки, где рождается будущее.
Для меня очень важна в таком проекте польза. Это не богемное пространство, не утопия и не высказывание, это необходимое для научных открытий пространство. Для более глубокого исследования уже открытых морских видов, для тестирования новых морских и энергетических разработок.
И для исследования арктической архитектуры тоже, конечно! Что работает, а что нет, как себя ведут одни конструктивные решения с течением времени и как действуют на людей другие решения, интерьерные.
