Интервью с Татьяной Черепневой

Татьяна, для Вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?

— Это, можно сказать, первое полноценное обращение. До конкурса я, как и многие, представляла Арктику, скорее, как набор картинок: снег, северное сияние, суровые условия. Но когда я начала углубляться в тему, поняла, что это не просто экзотика, а совершенно особый контекст, где архитектура должна отвечать на вызовы, которых нет в средней полосе. Конкурс стал для меня точкой входа в эту тему, и я очень рада, что она меня «зацепила».

Что в социальной реальности Арктики оказалось профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?

— Меня поразила уязвимость и одновременно устойчивость этих поселений. В Умбе, как и во многих арктических поселках, школа — это часто последнее место, которое держит сообщество. Если она закрывается, поселок умирает. Но при этом школа как здание используется всего несколько часов в день, а ее ресурсы — спортзал, актовый зал, столовая — простаивают. Это неэффективно и, честно говоря, обидно. Именно этот дисбаланс подтолкнул меня к номинации «Центр моего мира»: мне захотелось сделать так, чтобы школа работала на поселок 24/7, стала местом, куда люди идут не по обязанности, а потому что там интересно и тепло.

Как формировалось понимание арктического контекста — на какие источники и наблюдения Вы опирались?

— Я читала много материалов о поморской культуре, о традиционном укладе, о том, как строились и использовались лодки-кочи. Это была, скорее, культурологическая база. Параллельно изучала климатические данные: розу ветров для Умбы, уровень снеговых нагрузок, особенности инсоляции в полярный день и ночь. Но самым важным источником стало, наверное, воображение — попытка представить, как живут люди в этих условиях, что им нужно, чего им не хватает. Без этого любые данные остаются просто цифрами.

Что в исходных условиях Вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?

— Ключевым, но не очевидным, мне показалась глубокая потребность людей в связи — между собой, между поколениями, между прошлым и настоящим. В Умбе, как и во многих северных поселках, люди живут довольно изолированно. И мне показалось важным создать не просто здание, а место, которое бы эту связь восстанавливало. Это проявилось в нескольких вещах: в мансардном балконе, где старшеклассники могут наблюдать за выступлениями младших, в открытом атриуме, где видно, что происходит на разных этажах, и, конечно, в вечерней трансформации первого этажа, которая приглашает в школу всех жителей.

Как условия Арктики — изоляция, климат, удаленность — повлияли на форму и логику пространства?

— Очень сильно. Форма — компактная, обтекаемая, без лишних выступов. В Арктике каждый лишний квадратный метр поверхности — это потери тепла. Поэтому здание собрано в единый объем. Наклонные стропила-«весла» — это не только образ, но и климатический ответ: они работают как солнцезащита в полярный день и как снегозадерживающие элементы. Ориентация на юг для библиотеки — это сознательное решение ловить каждый луч солнца. Логика пространства — четкое разделение на «теплый контур» (само здание) и «холодные тамбуры», многослойная оболочка. Удаленность повлияла на выбор конструктивной системы: стальной каркас, каркас из клееного бруса и CLT-панели можно привезти и собрать как конструктор, без сложных мокрых процессов на месте.

Как организованы сценарии взаимодействия, и где архитектура стимулирует новые формы общения?

— Я попыталась создать несколько уровней взаимодействия. Первый уровень — это «случайные встречи» в атриуме, где пересекаются потоки всех этажей. Второй — это «наблюдение»: из библиотеки видно атриум, с балкона — зал младшей школы. Это создает ощущение причастности к жизни других, даже если вы не общаетесь напрямую. Третий — это «событийные сценарии»: вечером первый этаж превращается в общественный хаб, и спортзал, кафе, актовый зал начинают работать для всех. Архитектура здесь стимулирует общение тем, что она не загоняет людей в изолированные коробки, а оставляет «зазоры» для контакта — визуального и физического.

Что в этом проекте Вы считаете своим личным открытием?

— Для меня открытием стало то, что можно строить не «или-или», а «и-и». И красиво, и функционально. И уважение к традиции, и современный язык. И школа, и общественный центр. Раньше мне казалось, что это компромиссы, которые в итоге портят и то, и другое. В этом проекте я поняла, что если правильно найти корневую метафору, то все эти слои начинают работать вместе, усиливая друг друга. Еще одно открытие — насколько важна честность конструкции. Когда я решила не прятать «весла», а сделать их видимыми и объяснить их конструктивную роль, проект стал гораздо убедительнее для меня самой.

В чем проявляется новая логика общественного пространства, предложенного в проекте?

— Новая логика, как мне кажется, в том, что общественное пространство перестает быть «приложением» к чему-то главному. Обычно общественный центр — это отдельное здание, которое строится, если есть деньги. А школа — это школа. В проекте я попыталась сделать так, чтобы общественная функция была не второстепенной, а равноправной частью программы. Причем эта функция не «добавлена» сверху, а вытекает из самой архитектуры: отдельные входы, трансформируемые помещения, гибкое расписание. И главное — это не просто «доступность», а приглашение. Школа не закрывается после шести, она открывается заново. Мне кажется, это и есть новая логика: общественное пространство не выделяется в отдельный объект, а становится вторым режимом работы уже существующего.

Что критично для сохранения социальной функции проекта при реализации?

— Самое критичное — это, наверное, управление и эксплуатация. Можно построить идеальное здание, но если не продумать, кто и как будет открывать эти отдельные входы вечером, как будет работать кафе, кто будет отвечать за расписание использования спортзала, то все превратится в формальность. Поэтому при реализации важно закладывать не только архитектуру, но и сценарии управления — возможно, создание отдельной структуры или хотя бы четкого регламента. Второе — это сохранение «домашней» атмосферы. Если здание начнет восприниматься как казенное учреждение, люди перестанут туда идти. Нужно, чтобы оно оставалось теплым и открытым — и в прямом, и в переносном смысле.

Можно ли рассматривать проект как прототип новой формы общественного пространства для Севера?

— Думаю, да, но с оговоркой. Конкретная архитектура — лодка, весла, поморский контекст — это, конечно, привязано к Умбе. Но сам принцип — гибридное здание, совмещающее образовательную и общественную функцию, с возможностью трансформации в вечернее время, с честной конструкцией и вниманием к локальной идентичности — может быть масштабирован на другие арктические поселения. Важно только каждый раз находить свой культурный код, свою метафору. Нельзя просто скопировать «лодку» в другое место, если там нет моря. Но можно взять метод: посмотреть на историю места, найти архетип, который был для людей «центром мира», и переосмыслить его в современной архитектуре, добавив гибкость и открытость.

Изменилось ли после этой работы Ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?

— Очень изменилось. Раньше я думала об Арктике как о чем-то очень сложном, требующем огромных ресурсов и специальных знаний, куда мне, наверное, и не стоит соваться. А теперь я вижу в этом огромный интерес. Арктика — это место, где архитектура действительно может менять жизнь людей, а не просто быть красивой картинкой. Здесь каждый проект — это ответ на реальные вызовы. И мне это очень близко. Да, у меня нет инженерного опыта в строительстве на вечной мерзлоте, но я поняла, что архитектор в Арктике должен быть прежде всего внимательным слушателем и интерпретатором контекста. И я бы очень хотела продолжать работать в этом направлении: может быть, уже не только концептуально, но и с возможностью реализации.