Друзья, мы продолжаем серию интервью с членами Жюри конкурса «Неочевидное. Арктика», и сегодня наш гость — архитектор Саша Лукич, руководитель международного бюро «Portner Architects». Прислушайтесь к его совету, «проживайте» проект изнутри! Архитектура проявляется там, где сам процесс проектирования становится увлекательным приключением.
План «Б», красный цвет и капсулы тишины: немного об арктической архитектуре и… «устойчивом человеке»
— Саша, Ваша биография — как маршрут через разные архитектурные языки. Есть ли у Вас ощущение «родного» языка — того, на котором Вы по-настоящему думаете как архитектор?
— Да, есть. Я, можно сказать, представитель архитектуры своего времени — архитектуры, рождающейся из духа настоящего, а не из прошлого, моды или трендов. Для меня важно использовать технологические возможности, которые сегодня доступны, но при этом создавать архитектуру такого же качества, как та, что люди строили столетия назад, и которая будет считаться качественной и через сто лет.
Я не обращаюсь к псевдоисторическим или квази-классическим стилям — мне интереснее работать с контекстом, в котором мы живем. На наше восприятие архитектуры влияют вещи, которых раньше просто не существовало: смартфон, интернет, постоянная связь с базами знаний и опытом других людей. Даже скорость и способ общения меняет то, как мы думаем о пространстве — вот мы с Вами сейчас общаемся по видеосвязи, а кажется, что находимся рядом, сидим напротив друг друга.
Мы почти сразу узнаем, что происходит и что строится в других точках мира. Информация находит нас сама, без поисковых усилий. Это расширяет нашу насмотренность. И это формирует новый визуальный язык и чувство формы. Архитектура, как и литература, комиксы или дизайн гаджетов — все это элементы одной культурной среды. Язык, на котором я «говорю» как архитектор, — это язык настоящего, но с пониманием вневременных принципов.
— Все в архитектуре упирается в масштаб. Как понять, что масштаб еще твой — и как не потерять в нем собственное присутствие?
— Я пришел в профессию сразу через большую архитектуру — работал в крупных бюро, где проектировали здания площадью в сотни тысяч квадратных метров. Поэтому масштаб не пугал меня с самого начала: я довольно быстро почувствовал в нем уверенность.
Позже, когда открыл собственное бюро, ситуация изменилась. Москва в то время была закрыта для посторонних архитекторов, проектировать могли лишь бюро из узкого круга. Пришлось заняться загородными проектами — поселками, частными домами. Для меня, это было резкое уменьшение масштаба, но оказалось бесценным опытом.
В малой архитектуре больше свободы. Меньше расстояние между идеей и ее воплощением, меньше бюрократии и нормативных барьеров. Можно позволить себе больше эксперимента, больше непосредственного творчества, например, выбрать фасадные материалы поинтереснее, без жестких ограничений бюджета. Для молодых архитекторов это особенно важно: малый масштаб позволяет не спеша прочувствовать материал, технологию, узел — понять, как идея превращается в вещь.
В начале карьеры я сам занимался дизайном мебели, даже получил несколько патентов. Этот опыт дал простое, но важное понимание: прежде чем строить города, нужно сделать хотя бы стул, понять производственную логику — последовательность, технологию, оптимизацию материалов. И тогда большой масштаб — крупные проекты — перестанут давить, они превратятся в систему взаимосвязей.
— Сегодня все чаще ищут универсальные решения, но что в архитектуре, по Вашему мнению, остается глубоко человеческим, непредсказуемым и «ручным»?
— Я не верю в клонирование архитектуры — в идею, что можно производить типовые вещи, которые подойдут всем. Люди всегда будут стремиться к индивидуальности, и именно это, пожалуй, — самое человеческое в нашей профессии.
Сегодня много говорится о стандартизации: быстрее, дешевле, рациональнее. Но мы уже проходили через это. Советский Союз был, по сути, огромной «IKEA» — с типовыми сериями домов, с одинаковыми фасадами, мебелью и планировками. Мы знаем, к чему это привело: человек начал сопротивляться однообразию: все время что-то дорабатывал, перекрашивал, переизобретал. Это стремление к кастомизации — часть нашей культурной памяти, проявление живого ума и желания сделать среду своей.
И сегодня это ощущается так же. Даже получив «идеальную» квартиру, человек с постсоветской среды все равно хочет что-то изменить — добавить, перестроить, адаптировать под себя. Это врожденное желание участвовать в формировании личного пространства.
В Европе, кстати, иначе: там часто заезжают в продуманные до мелочей квартиры с уже готовой минимальной отделкой — в белые стены — и живут в них годами, не трогая ничего. У нас — наоборот, мы стремимся вложить себя в архитектуру, сделать ее личной и индивидуальной. Поэтому и в своих проектах я стараюсь, чтобы, даже если это многоквартирный дом, у каждого подъезда было свое лицо, свой акцент.
Архитектура становится живой только тогда, когда человек чувствует, что может в ней проявиться. Все остальное — просто система, большая «эксель-таблица».
— Есть ли у архитектуры эмоции? И если да — какие эмоции Вам хотелось бы видеть в арктической архитектуре?
— Конечно, есть. Но я бы разделил два уровня — эмоцию архитектора в процессе творчества и эмоцию человека-пользователя, который потом проводит время в этом пространстве.
Для архитектора эмоция — не цель, а, скорее, побочный эффект. Архитектура — это все-таки инженерная профессия с элементами искусства. В основе всегда расчет, логика, эргономичность, функциональность, конструкция. Все должно быть продумано до мелочей: без излишеств, но с максимальным комфортом, который позволяет бюджет. Эмоции появляются позже — в восприятии.
А вот для пользователя архитектура всегда эмоциональна. Среда, в которой мы живем, формирует нас с детства: воспитывает вкус, чувство меры, отношение к порядку. Люди гордятся красивым, ухоженным пространством — и стремятся его сохранить. И наоборот: когда среда запущена, срабатывает эффект «разбитых окон»: человек теряет внутренний барьер и готов разрушать дальше.
Это не метафора, а доказанный факт. Есть десятки исследований социологов и психиатров, показывающих, что даже размер и пропорции помещения напрямую влияют на психику. Например, дневная жилая зона — гостиная, где мы проводим активную часть дня, должна быть не меньше 16 квадратных метров, иначе человек испытывает напряжение, внутренний дискомфорт, а какое-то время — даже психиатрические заболевания. Пространство воздействует на нас буквально.
А теперь представьте Арктику. Здесь архитектура должна стать эмоциональным компаньоном: поддерживать жизнь и побуждать действовать.
— Мы часто говорим об «устойчивом развитии», но редко — об устойчивом человеке. Что делает архитектора устойчивым?
— Для меня устойчивость — это прежде всего равновесие: и в ресурсах, и в психике, и в отношении к делу. В нашем контексте устойчивость — это не столько про энергоэффективность, сколько про эмоциональную и профессиональную стабильность.
Если говорить откровенно, архитектура требует очень высокой концентрации. Это «медленная» профессия, где наращивание компетенций длится десятилетиями! И чтобы не выгореть, нужно постоянно двигаться внутри нее — менять масштаб, задачи, типологии, осваивать новые сферы или смежные профессии, чтобы не потерять интерес и свежий взгляд.
Есть известное правило «десять тысяч часов»: после десяти тысяч часов ты становишься профессионалом. Но дальше начинается другой этап, когда ты ищешь новое, учишься смотреть шире. Так ты не застываешь, не повторяешь самого себя и не теряешь интерес.
Поэтому я не люблю типовые проекты. Иногда заказчики говорят: «Хотим такой же дом, как в Вы уже делали» кому-то. Но повторить — значит предать сам принцип творчества. Архитектура — не производство копий, а каждый раз новый ответ на новую ситуацию.
Поэтому чтобы сохранять устойчивость, нужно быть в движении: сегодня ты проектируешь частный дом, через 10 лет — школу или городскую площадь, через 20 лет — размышляешь о социальных программах. Тогда профессия остается живой. Ведь она — не работа в обычном смысле, это образ жизни. Я, например, могу работать семь дней в неделю — просто в разном ритме. Пять часов сегодня, пятнадцать завтра, двадцать — в воскресенье. Потому что вдохновение не приходит по расписанию.
И, пожалуй, именно это внутреннее движение — желание не останавливаться, искать новые формы и композиции, решать сложные функциональные задачи — и делает архитектора устойчивым. Устойчивость — это точно не покой, это равновесие в движении.
— Как Вы относитесь к идее «архитектурного времени» — что должно быть заложено в проекте, чтобы здание не лишилось смысла через 20-30 лет в условиях климатических изменений, миграций, смены технологических стандартов?
— Чтобы архитектура сохраняла смысл и оставалась актуальной спустя десятилетия, важно стремиться к вневременности во всех ее аспектах. Вспомним модернистов — Фрэнка Ллойда Райта, Миса ван дер Роэ, Ле Корбюзье. Их эпоха совпала с рождением Баухауса, развитием сборного модульного строительства и наступлением эры относительно недорогих новых материалов — железобетона, прокатной стали, масштабного остекления. Эти технологии открыли перед архитектурой совершенно иные горизонты, и созданные тогда здания до сих пор воспринимаются современно — если не вдаваться в конструктивные тонкости.
Проектируя, важно постоянно задавать себе вопрос: действительно ли это решение инновационно и приносит улучшение, ускорение, удешевление, или это всего лишь уступка моде? Стоит выбирать материалы и технологии, проверенные временем: если что-то служит столетиями, значит, это работает. Все остальное — лишь декоративный слой, он не может определять смысл и долговечность объекта. Архитектура, основанная на логике, честных принципах и внутренней ясности, не стареет и не требует адаптаций под каждое новое время.
— Архитектор часто балансирует между заказчиком и идеей, между реальностью и мечтой. Что Вы делаете, когда эти две стороны невозможно примирить?
— В таких ситуациях моя задача — не позволить заказчику испортить свой дом. Если ты можешь аргументированно объяснить и обосновать, почему решение должно быть именно таким, почему эта идея по своей сути качественная, ее невозможно оспорить эмоциями.
Мы всегда глубоко погружаемся в контекст бизнеса или стиль жизни клиента. Например, чтобы проектировать торговые центры, я прошел двухлетнюю программу MBA по бюджетированию, строительству и управлению торговыми объектами. Сейчас я понимаю их устройство и экономику, а особенно поведенческую психологию посетителей, пожалуй, даже лучше многих владельцев. И часто логика бизнеса расходится с логикой архитектора. Но именно здесь и начинается настоящая работа — найти решения, которые не будут компромиссом, а окажутся верными и с точки зрения архитектуры, и с точки зрения бизнеса.
Каждое решение в проекте для меня обосновано. Я знаю логическую цепочку, нормативную базу и строительную физику, знаю, почему именно это решение принято, и могу это объяснить. И в девяноста девяти случаях из ста заказчик, услышав мои аргументы, говорит: «Да, я просто не думал об этом».
Но, конечно, бывают случаи, когда мы отказываемся от проектов. Если между амбициями и возможностями заказчика нет баланса, если задача изначально нерешаема или в ней заложен риск для репутации — лучше не начинать. Мы не продаем просто хороший дизайн и умение чертить, то есть свое время по часам, мы продаем уникальные компетенции — знания, опыт и годы, вложенные в их приобретение. Дизайн сегодня могут предложить многие, даже искусственный интеллект, но архитектура начинается там, где появляется ответственность за результат.
— У Вас был опыт строительства в Арктике. Исходя из этого опыта, можно ли говорить, что арктическая архитектура требует нового набора эстетических категорий — свет, отражение, тишина, масштаб пустоты — не используемых в умеренном климате? Если да, какие категории Вы считаете самыми недооцененными?
— Небольшое уточнение: я работал и в Арктике, и в Антарктике, на Южном полюсе. Но принципы там схожие.
Во-первых, все должно быть модульным — ты должен привезти здание практически целиком. Конечно, если речь идет о станции, а не о капсуле для одного человека, полностью привезти ее невозможно. Нужны блоки на «лыжах», которые можно быстро состыковать, подключить, при необходимости заменить или дополнить, даже – в толстых рукавицах. Такая структура должна быть адаптивной: сегодня в ней живут десять человек, завтра — двадцать. Это своего рода «живой организм», который растет, перестраивается, реагирует на изменения климата и состава команды. Очень важно общее пространство, где люди встречаются, разговаривают, чувствуют себя частью команды. Без этого наступает психологическое выгорание, а затем и психиатрические проблемы.
Это чем-то похоже на жизнь на подводной лодке, только вокруг не вода, а очень холодный воздух. Но условия не менее экстремальные: температура может опускаться до минус 60–80 градусов, ветер достигает 130 километров в час. Ветрогенераторы срывает, солнечные панели бесполезны во время затяжных метелей и отсутствия солнечного света. Для архитектора это огромный вызов: внешняя форма кажется вторичной, но именно она определяет устойчивость и безопасность объекта. Например, наши станции до сих пор выглядят как набор панельных бараков, тогда как современные станции других стран проектируются с учетом аэродинамики — они словно «обкатаны» ветром.
При этом нужно думать и об экологии: в проекте обязательно должно быть место для прессования и хранения отходов, как на орбитальной станции. И чтобы создавать такие объекты, нужно мысленно «проживать» там каждый свой день: как ты просыпаешься, умываешься, завтракаешь, работаешь, где отдыхаешь или проводишь время в одиночестве.
И вот здесь появляются те самые категории, о которых Вы говорите — тишина, свет, масштаб пустоты. Самая недооцененная из них, на мой взгляд — тишина. Я, например, человек, которому нужно хотя бы два-три часа в день побыть в одиночестве, чтобы восстановиться. Поэтому в архитектуре арктических и антарктических станций я бы обязательно предусматривал индивидуальные «капсулы» — небольшие личные пространства, где можно закрыться, послушать музыку или просто помолчать.
— В северной архитектуре цвет — редкий ресурс. Если бы Вы могли оставить только один, какой бы выбрали?
— Очень яркий, который заряжает теплом и одновременно помогает увидеть объект. Поэтому, скорее всего, спортивный Ferrari-красный. В интерьере это тоже палитра теплых ярких тонов.
— В Арктике любое вмешательство заметно. Как Вы определяете границу между присутствием и насилием — между архитектурой и следом?
— Прежде всего — не оставлять мусор. Это кажется очевидным, но на самом деле это и есть та самая граница. Недавно я читал биографию Чингисхана: монголы никогда не ставили стоянки ближе, чем в километре от воды — реки или озера. Они знали, что человек загрязняет воду, а вода в степи — священна. Для них это было почти религиозное правило. Нам в Арктике нужно вернуться к такому типу мышления — к уважению к месту, где каждый след виден десятилетиями.
Арктическая архитектура, по сути, должна быть обратимой — привезти, собрать, пожить в ней и затем увезти, не оставив раны в ландшафте. Ее конструкция должна быть понятной и быстрой в монтаже, собираться почти наощупь: клик-клик-клик — и уже через час можно запускать тепло. Тогда это не вторжение, а временное присутствие, способ экологичного существования.
Но есть и уже сложившиеся города, в основном, советского периода. На первый взгляд такие же, как города центральной России. Но сам подход к строительству там другой. Я строил, например, крупный торговый центр за полярным кругом, в Новом Уренгое, и по сравнению с Москвой это совсем другой опыт. Конструкции изготовили в Екатеринбурге, доставили по железной дороге, на месте собрали с начала «декоративную» оболочку из толстых сэндвич-панелей, запустили отопление и только после этого приступили к внутренним монолитным работам. При — 55º.
Объект установили прямо на земле — без привычных «ножек» — благодаря уникальной технологии фундамента с мониторингом и подмораживанием. Грунт под зданием и сейчас постоянно контролируется, и при необходимости его искусственно охлаждают с помощью термонасосов, чтобы предотвращать деформации. Эта система разработана еще в Советском Союзе и идеально подходит для Арктики. Здесь действует тот же принцип — не навреди.
— Насколько важно в проектах арктического характера предвидеть экстренные сценарии: от климатических катастроф до логистических перебоев? Как Вы оцениваете такие сценарии в конкурсе — должен ли проект включать «план Б»?
— Безусловно. В Арктике «план Б» — это не опция, а часть самой архитектуры. Каждый объект должен включать капсулу выживания — автономное пространство с теплом, запасом воды и продуктов, связью. Нужно представить себе: если отключатся свет, связь и отопление, сколько времени люди смогут продержаться, как скоро придет помощь? Каждый экстремальный сценарий здесь должен быть просчитан до часов, например, 36 часов до прибытия поддержки. И еще один момент — видимость. Здание должно быть заметным, буквально «сигнальным»: если кто-то потерялся или ищет путь, объект становится ориентиром и спасением одновременно.
— Как, на Ваш взгляд, prefab способен расширить архитектурное мышление участников конкурса — не только технологически, но и концептуально?
— Prefab — это не просто про скорость сборки, это про новую логику мышления. Архитектор начинает мыслить не зданием, а системой взаимосвязанных модулей, которые образуют живой организм. Например, исследовательская станция даже для трех человек — это уже 7–8 модулей: для сна, приготовления пищи, хранения, работы, отдыха, выращивания свежей зелени, технических нужд — тепла, подготовки воздуха, очистки воды, утилизации отходов. Каждый из них выполняет свою функцию, но вместе они образуют целую экосистему, где все связано переходами и общими ресурсами.
Prefab учит архитектора проектировать динамически — не статичное здание, а модульную среду, которая может расти, адаптироваться, менять масштаб. Сегодня это маленькая станция, а завтра — поселок на сотню человек с временным аэродромом, гаражом и туристическими модулями. Важно, чтобы эта возможность была заложена с самого начала: архитектура должна уметь эволюционировать, как организм, не теряя устойчивости и логики конструкции.
По сути, prefab расширяет границы архитектурного воображения — от формы к жизни внутри формы, от объекта к сценарию обитания.
— Представьте, что Вы можете реализовать в Арктике любой проект без ограничений. Какой экспериментальный объект Вы бы построили и какие идеи хотели бы на нем протестировать?
— Интересный вопрос. Наверное, я бы попробовал создать туристический объект — экспериментальный отель. Место, где можно пережить предельные состояния, выйти за привычные рамки и почувствовать вкус настоящей жизни. Как те, кто отправляется на Камчатку или в Исландию — не за комфортом, а за новым опытом, за встречей с дикой природой и с самим собой.
Для меня такой отель — это пространство, где архитектура становится поддержкой человека в экстремальных условиях, там, где цивилизация заканчивается, и открывается чистая и суровая энергия жизни. Где человек проверяет, насколько он готов к первозданной простоте.
Да я и сам провел бы там несколько дней.
— И как член жюри, что бы Вы хотели пожелать участникам — не как судья, а как архитектор архитектору?
— Конечно, желаю каждому победы, но главное — чтобы сам процесс проектирования стал настоящим приключением, исследованием и удовольствием — даже игрой! Очень важно «проживать» проект изнутри: представить себя в этом пространстве и процессе, почувствовать его масштаб, развитие и риски. Тогда легко ответить на любой вопрос: «Почему именно так?»
Думайте о проекте целостно. Красивый фасад ничего не стоит без продуманного функционала, так же, как и идеально спланированное пространство — без выразительной формы. Архитектура становится живой только тогда, когда ее можно интуитивно понять, построить и эксплуатировать. Если вам удастся соединить функциональность, эстетику и одновременно сделать это рациональным — значит, вы уже победили.
Записала Татьяна Полонская
