Интервью с Ольгой Аброськиной, Анной Анфилофьевой, Ксенией Расторгуевой
Ольга Аброськина, Анна Анфилофьева, Ксения Расторгуева
Финалисты конкурса «Неочевидное. Арктика», г. Москва
Проект арктической станции «Капсула познания» переосмысливает инженерное наследие советского периода: цилиндрический унифицированный модуль 1975 года становится основой современной исследовательской инфраструктуры. Инженерный прагматизм прошлого здесь не отвергается, а превращается в архитектурный язык.
Шесть радиальных модулей расходятся от общего центра, формируя четкое функциональное зонирование при сохранении структурной целостности объекта. Цилиндрическая форма — не формальный жест: она противостоит ветровым нагрузкам, сокращает теплопотери и исключает накопление снега. Фасад из стали кортен со временем покрывается плотной оксидной патиной, которая защищает металл без покраски и какого-либо ухода, а рыжево-коричневый оттенок перекликается с цветом прибрежных скал и лишайников — станция не противопоставляет себя ландшафту побережья Баренцева моря, а органично врастает в него.
Все модули производятся в заводских условиях и доставляются на место вертолетом — решение, которое минимизирует вмешательство в хрупкую арктическую среду и обеспечивает полную автономность строительного процесса.
— Друзья, для вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?
— Первое — и именно поэтому особенно захватывающее. Арктика оказалась совершенно другим масштабом мышления: здесь каждое решение проверяется на прочность не эстетическими критериями, а физическим выживанием.
— Что в специфике научного присутствия в Арктике оказалось для вас профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?
— Два момента, которые раньше воспринимались как само собой разумеющееся: комфорт человека в длительной изоляции и минимальное вмешательство в среду. В арктическом контексте это перестает быть пожеланием — становится условием существования проекта.
— Как формировалось понимание арктического контекста? На какие источники и наблюдения вы опирались?
— Решающими оказались встречи с сотрудниками Кандалакшского заповедника. Когда слышишь, как все устроено на практике — какие ветры, как ведет себя мерзлота, как люди проводят месяцы в изоляции — проектные решения принимаются совершенно иначе. Это не то, что можно вычитать в нормативах. Хотя и читали мы немало.
— Что в исходных условиях вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?
— То, что станция должна работать как единый организм: комфорт, энергоэффективность и функциональность не существуют по отдельности. Сбой в одном звене в арктических условиях — это не неудобство, а угроза. Это сильно меняет логику проектирования.
— Как вы работали с двойной функцией станции — это два самостоятельных объекта под одной оболочкой или единый организм?
— Мы думали о ней как о «машине для жилья» с двумя параллельными режимами: исследовательским и спасательным. Они существуют одновременно и независимо — и именно эта автономность стала отправной точкой для всей пространственной логики проекта.
— Спасательный модуль должен отстыковываться и эвакуироваться — как это требование повлияло на архитектурную логику всего объекта?
— Довольно неожиданно — оно упростило решение. Когда мы поняли, что один блок должен быть полностью автономным, стало очевидно: и все остальные могут быть равнозначными и самодостаточными. Так родилась модульная структура — не как стилистический прием, а как конструктивная необходимость.
— Как вы решали психологический комфорт — среду для людей, которые могут находиться здесь долго и в изоляции?
— Это один из самых деликатных вопросов проекта. Мы думали о том, что человек в такой среде держится за любую связь с живым: свет, дерево, зелень. Поэтому в центральном модуле появились растения, стены обшиты деревом, а освещение регулируется так, чтобы имитировать естественный цикл дня и ночи. Точечные решения — но именно они удерживают ощущение нормальной жизни там, где все остальное экстремально.
— Какой визуальный образ или метафора лежит в основе проекта?
— Советский ЦУБ — цилиндрический унифицированный блок, который мы обнаружили во время работы над проектом. Эти конструкции десятилетиями ржавели на окраинах северных поселков — забытые, но удивительно точные по своей логике. Мы не копировали форму буквально: переход от цилиндра к эллипсоиду оказался принципиальным — снег перестает задерживаться на крыше, а под полом появляется пространство для инженерных систем.
— Что в этом проекте вы считаете своим личным открытием?
— Саму типологию. Нам до сих пор кажется удивительным, что подобный объект вообще может существовать — компактный, автономный, эвакуируемый по частям. Именно жесткие ограничения и внутренняя логика этого проекта захватили нас по-настоящему.
— Рассматриваете ли вы свою станцию как прототип новой типологии? Или это принципиально единичное решение?
— Нет, не единичное. Модульность, автономность, заводское производство и вертолетная доставка — это не частные решения под конкретный участок у Баренцева моря, а принципы, работающие в любой точке арктического побережья. В этом и есть потенциал типологии.
— Изменилось ли после этой работы ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?
— Арктика нас не отпускает — и, кажется, мы сами не очень-то сопротивляемся. Этот проект показал нам архитектуру с другой стороны: здесь она не может позволить себе быть только идеей или образом — она должна работать, согревать, держать. Это очень честное условие. И очень интересное. Так что да, хотелось бы вернуться к этой теме!
