Интервью с Ингой Глушкиной

— Инга, для Вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?

— Для меня участие в конкурсе — не ситуативное обращение к теме, а продолжение устойчивого профессионального интереса к архитектуре Арктики. Этот регион я рассматриваю как одну из ключевых территорий будущего, где архитектура должна решать не только утилитарные задачи освоения, логистики и инфраструктуры, но и формировать полноценную среду жизни. Именно в этом контексте особенно значима установка на то, что на Севере необходимо не просто работать, а жить — качественно, достойно и с ощущением перспективы.

Мой исследовательский интерес к теме последователен: магистерская работа была посвящена архитектуре административно-бытовых комплексов в составе военных баз Арктической зоны Российской Федерации, а в рамках кандидатского исследования я продолжаю изучать принципы формирования арктической архитектуры портов СМТК, как особой типологии, требующей одновременной климатической, социальной, технологической и институциональной адаптации. Поэтому участие в конкурсе стало для меня переходом от исследовательского интереса к гражданской типологии: к поиску модели общественного здания, которое работает не только как объект, но и как полноценная социальная инфраструктура.

— Что в социальной реальности Арктики оказалось профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?

— Профессионально значимым для меня стало явное несоответствие между масштабом государственной и геополитической значимости Арктики и фактическим дефицитом пространств повседневной социальной жизни. Арктический регион традиционно рассматривается через призму логистики, сырьевой базы, оборонной инфраструктуры и транспортных коридоров, однако устойчивость территории в долгосрочной перспективе определяется не только экономикой, но и тем, насколько человеку удобно здесь жить, учиться, получать услуги, развивать инициативы и связывать с этим местом личное будущее.

Именно поэтому выбор номинации «Центр моего мира» был для меня принципиален. Социальный хаб является наиболее точным архитектурным ответом на государственную установку по созданию в опорных населённых пунктах Арктической зоны многофункциональных объектов, совмещающих общественные, образовательные, коммерческие, сервисные и государственные функции. Здесь важно не просто создать общественный центр, а собрать в одном месте повседневные сценарии жизни, поддержки и саморазвития.

Проект в этой логике работает как инфраструктура удержания населения. Он ориентирован на молодёжь, семьи, старшее поколение, волонтёрские сообщества, малый бизнес и локальные инициативы, но одновременно усиливает видимость и доступность государственных сервисов. Для Арктики это особенно важно: чем компактнее и качественнее организована система повседневного обслуживания, тем выше устойчивость самой территории.

— Как формировалось понимание арктического контекста — на какие источники и наблюдения Вы опирались?

— Понимание арктического контекста формировалось для меня на пересечении истории места, климатической логики Севера, социальных сценариев и более широкой рамки развития Арктики. В основе проекта — локальная идентичность Колы: память о первых трёх дворах, роль рек Туломы и Колы и сама структура северного поселения, где вода, труд и общинность определяли образ жизни; именно поэтому концепция выросла из темы «трёх дворов», двух рек и духовной преемственности.

Отдельно важны были наблюдения за повседневной жизнью северного города: в таком контексте архитектура должна не просто вмещать функции, а удерживать сообщество, связывать поколения и давать молодёжи причины оставаться, а не уезжать. Поэтому хаб задуман как точка сборки — пространство, где пересекаются образование, культура, социальные сервисы, волонтёрство и неформальное общение.

При этом я смотрела на проект не изолированно, а как на часть новой инфраструктуры опорных населённых пунктов Арктической зоны — как на общественное ядро, способное работать и на качество повседневной жизни, и на формирование нового образа Арктики. То есть арктический контекст для меня — это не стилистика Севера, а живая логика места, климата, памяти и будущего, переведённая в архитектуру.

— Что в исходных условиях Вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?

— Ключевым для меня было то, что в исходных условиях, при всей их содержательной насыщенности, объект всё же трактовался преимущественно как локальный центр для конкретного населённого пункта. Между тем реальный потенциал такой типологии значительно шире. Поэтому в проекте я сознательно расширила масштаб восприятия — от городского объекта к межмуниципальной и фактически региональной точке притяжения.

Это проявилось в функциональной и сценарной модели хаба. Он адресован не только жителям Колы, но и более широкому кругу пользователей: жителям Кольского района, участникам образовательных смен, семейным и молодёжным группам, внешним посетителям, связанным с северным туризмом и экспедиционными программами. Именно поэтому в структуру проекта были включены лагерь, медиапрограммы, волонтёрские форматы, «Северные профессии будущего» и туристская витрина. Таким образом, хаб работает не как разовый объект обслуживания, а как ядро более широкой социальной сети.

— Не смущал ли Вас в конкурсном задании акцент на технологической составляющей проекта, например, на использовании металлокаркаса?

— Нет, не смущал. Для арктического объекта металлокаркас и prefab-подход — это не ограничение, а профессионально оправданная база. Короткий строительный сезон, высокие требования к точности, необходимость быстрого монтажа и минимизации мокрых процессов делают стальную систему одним из наиболее рациональных решений.

Более того, меня привлекло именно то, что техническое задание предлагало воспринимать металлокаркас не как источник типового образа, а как платформу для выразительной архитектуры. В проекте это позволило обеспечить крупные пролеты, гибкую планировку, сложную форму кровли, интеграцию внутренней общественной улицы и технологическую реализуемость без утраты образной силы фасада.

— Как организованы сценарии взаимодействия, и где архитектура стимулирует новые формы общения?

— Сценарии взаимодействия в проекте организованы как многоуровневая система — от повседневного городского использования до межрегиональных и лагерных форматов. Базовым пространственным каркасом здания становится крытая «полярная улица», которая не просто соединяет функциональные блоки, а формирует непрерывную общественную среду. Именно здесь пересекаются ежедневные маршруты разных групп пользователей: детей, подростков, молодёжи, семей, старшего поколения, волонтёров, наставников, представителей социальных служб и малого бизнеса. Амфитеатр, расширения улицы, библиотечно-медийные зоны, мастерские и кафе создают архитектурно спроектированные точки контакта, где формальное и неформальное общение естественно переходят друг в друга.

Новые формы общения возникают именно на стыке этих сценариев. Подросток приходит в медиастудию, волонтёр — в штаб, семья — на фестиваль, внешняя группа — на смену или экспедиционный модуль, и все они встречаются в общей пространственной системе, а не в изолированных секторах. В этом смысле хаб работает как северная точка сборки, а не как обычное учреждение. Более того, он изначально задуман как узел более широкой сети взаимодействий.

Ядром этой системы становится «Точка Севера», через которую запускаются проектные школы, медиастудия, волонтёрский штаб, смены и экспедиционные форматы. С «Точкой опоры» в Новом Херсонесе возможны обменные заезды, семейные и межпоколенческие программы, а также общие медиапроекты по линии «Юг–Север». С «Тавридой», «ШУМом» и «Октавой» хаб взаимодействует через креативные резиденции, медиасмены, мастерские и совместные культурные события, а с «Сириусом», «Сенежем» и «Машуком» — через проектные школы, наставничество, просветительские и лидерские программы. С «Экосистемой», «Бирюсой» и центром «30/09» формируются совместные экспедиционные, волонтёрские, экологические и городские командные треки.

В итоге хаб работает не как набор отдельных помещений, а как межрегиональная точка сборки, где постоянно встречаются локальные сообщества и внешние участники.

— Что в этом проекте Вы считаете своим личным открытием?

— Личным открытием стало то, что для Арктики общественное здание нельзя проектировать как набор отдельных помещений. Главная единица проектирования здесь — не кабинет и даже не зал, а защищенная коллективная траектория, где у человека есть возможность находиться вместе с другими без климатического стресса. Иначе говоря, архитектура должна сначала создать условия для присутствия, а уже затем — для программы.

Второе открытие связано с культурным кодом. Наиболее убедительно он работает не в декоративной плоскости, а тогда, когда становится частью пространственной логики. В этом проекте образ рек перешел не только на фасад, но и в маршруты, рисунок пола, организацию потоков и само понимание хаба как точки сборки.

— В чем проявляется новая логика общественного пространства, предложенного в проекте?

— Новая логика заключается в переходе от модели «учреждение с набором комнат» к модели «городской интерьер под крышей». Общественное пространство здесь не является входным холлом или декоративным атриумом; оно становится основной инфраструктурой здания, внутри которой сосуществуют образование, досуг, консультации, малый бизнес, волонтерство и государственные сервисы.

Важно и то, что пространство работает не сегментарно, а непрерывно. Для разных возрастов и групп предусмотрены разные временные пики, поэтому хаб сохраняет активность в течение дня и сезона. Такая структура особенно значима для Севера: она снижает социальную фрагментацию, создает ощущение городской жизни в климатически защищенной среде и делает общественное пространство не эпизодом, а частью повседневности. С точки зрения государственной повестки новая логика состоит ещё и в том, что общественное пространство перестаёт быть «дополнением» к системе управления территорией и становится её базовым элементом.

— Что критично для сохранения социальной функции проекта при реализации?

— Критично, чтобы в процессе реализации не была утрачена сама многослойность замысла. На практике подобные объекты часто упрощаются: сокращаются гибкие общественные пространства, «вымываются» консультационные и государственные сервисы, ослабляется молодёжная и межвозрастная программа, а здание начинает работать как обычный досуговый центр или административный корпус. Для проекта «Три двора» это означало бы потерю его типологической сути.

Сохранение социальной функции требует трёх условий: во-первых, сохранения программной насыщенности и гибкости планировки; во-вторых, устойчивой модели управления, при которой хаб остаётся живой площадкой для сообществ, НКО, молодёжных инициатив, консультационных и образовательных сервисов; в-третьих, сохранения открытого режима повседневного использования, когда объект доступен не только во время крупных мероприятий, но и в обычный день как пространство встреч, работы, обучения и поддержки.

Если рассматривать хаб как элемент реализации государственной политики в Арктике, то его социальная функция должна быть обеспечена не только архитектурой, но и долгосрочной программой эксплуатации, межведомственным участием и понятной системой ответственных операторов. Только в этом случае пространство будет действительно работать на удержание населения и развитие территории.

— Можно ли рассматривать проект как прототип новой формы общественного пространства для Севера?

— Да, но именно как типологический, а не буквальный прототип. Я рассматриваю этот проект как модель северного общественного пространства, основанную на нескольких принципах: климатически защищенный общественный контур, гибридная программа, prefab-конструктив, адаптивный фасад, световой сценарий и возможность круглогодичного использования.

При этом повторяться должен не внешний образ, а метод. В каждом новом северном поселении такой хаб обязан заново настраиваться на локальную историю, масштаб сообщества, природный код и реальную сеть партнеров. Иными словами, «Три двора» — это не универсальная форма, а универсальная логика проектирования.

Особенно важно, что такой прототип отвечает не только профессиональной, но и государственной задаче. Он может стать архитектурной матрицей для сети опорных общественных пространств Севера — пространств, где в едином объёме совмещаются сервисы, образование, коммуникация, досуг и гражданская активность. Именно эта способность к масштабированию и делает проект принципиально актуальным.

— Изменилось ли после этой работы Ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?

— После этой работы моё отношение к Арктике стало ещё более определённым. Я окончательно убедилась, что Арктика — это не периферия архитектурной мысли, а одна из самых содержательных и профессионально требовательных территорий для проектирования. Здесь особенно ясно проявляется подлинная роль архитектуры: не в создании изолированного объекта, а в формировании устойчивой, человеческой и культурно значимой среды жизни.

Интерес продолжать работу в этом направлении, безусловно, есть. Более того, я считаю арктическую тему одной из стратегически важных для современной архитектуры России. Она требует не стилистических жестов, а серьёзной исследовательской и проектной работы на стыке климата, технологий, социальной инфраструктуры и локальной идентичности, и более широкого вопроса о том, как сделать Арктику пространством не только присутствия, но и осознанного выбора жить, работать и возвращаться.

Именно такая комплексность делает её для меня профессионально значимой и перспективной.