Интервью с Евой Черных, Анной Пресняковой, Евангелиной Кудриной

— Друзья, для вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?

— Для нас участие в конкурсе — это не первое знакомство с арктической темой, а логичное продолжение уже сформировавшегося интереса. Проект разрабатывался с большим энтузиазмом, потому что его специфика точно совпала с нашими внутренними исследовательскими запросами и профессиональными интересами. Арктика в каком-то смысле — не просто регион, а своего рода «испытательный полигон» для идей: здесь особенно остро проявляется ценность энергоэффективности, автономности, компактности и адаптивности решений.

— Что в специфике научного присутствия в Арктике оказалось профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?

— Выбор номинации стал не случайным! Нас захватила возможность спроектировать не объект, а целую исследовательскую инфраструктуру, работающую как единый организм. В случае с Кандалакшским заповедником стало очевидно, что сама территория диктует не точечные решения, а распределенную логику присутствия. Здесь невозможно «поставить станцию и решить задачу» — слишком разные среды, слишком большая дистанция между ними, слишком много переменных.  Нас зацепила именно эта смена масштаба — от одного здания к сценарию жизни целой системы. Система живёт, она может расширяться, реагировать на изменения климата, смещать фокус исследований. Арктика сама по себе — это про хрупкие балансы и взаимозависимости. И идея создать инфраструктуру, которая не «вторгается», а встраивается в эту логику, повторяя её как единый организм, показалась нам очень точной и честной.

В нашем проекте мы разработали уникальный системный дизайн код, где архитектура становится интерфейсом между человеком, природой и наукой. Это было невероятно профессионально увлекательно.

— Как формировалось понимание арктического контекста — на какие источники и наблюдения вы опирались?

— В начале нашего исследования мы пытались найти ответ на, казалось бы, простые, но фундаментальные вопросы: зачем вообще люди изучают Арктику и что делает её такой особенной. Постепенно стало ясно, что речь идёт не о далёкой и абстрактной территории, а о ключевом регионе, от понимания которого во многом зависит будущее всей планеты.

Мы обратились к опыту существующих арктических станций, как отечественных, так и международных. Мы изучали, что люди исследуют на территории Арктики и какими способами это делается. В вопросах архитектуры нас интересовали не столько готовые решения, сколько принципы, лежащие в их основе: как формируется модульность, за счёт чего достигается автономность, каким образом станции взаимодействуют с ландшафтом и выдерживают экстремальные климатические условия.

Этот анализ позволил нам выделить подходы, которые можно гибко адаптировать в рамках собственного проекта. Однако не менее важным оказалось и личное восприятие. В процессе детального изучения Арктика предстала перед нами как пространство предельного опыта — с её тишиной, масштабом, полярной ночью и днём, световыми явлениями. Это место, где иначе ощущаются время и расстояние, и где по-новому осмысливается само присутствие человека в природе. Это ощущение среды добавило глубины и позволило соединить рациональный анализ с чувственным опытом.

— Что в исходных условиях вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?

— Ключевым, но не очевидным с самого начала для нас стало понимание того, что арктическая архитектура — это не только про выживание в экстремальных условиях, но и про формирование привлекательности территории как ресурса развития. Иными словами, важно было не просто создать функциональную инфраструктуру, а сделать так, чтобы она вызывала интерес, доверие и желание инвестировать в развитие арктических городов.

Эта идея напрямую повлияла на архитектурное решение. Мы стремились уйти от образа «закрытых» утилитарных станций и сформировать более современный, технологичный и визуально выразительный язык архитектуры. Так в проекте появились надувные фасады —  эффектный жест, делающий нашу станцию неповторимой!

— Как вы работали с двойной функцией станции — это два самостоятельных объекта под одной оболочкой или единый организм?

— У всех наших станций многофункциональное назначение. Это научные станции, это туристические точки на карте Кандалакшского заповедника, это и набор функций внутри: жилье, отдых, рабочие процессы, технические помещения. Это единый модульный организм, способный расширять свои функции и потенциал, именно модульная система позволяет трансформировать станцию под запрос.

— Спасательный модуль должен отстыковываться и эвакуироваться — как это требование повлияло на архитектурную логику всего объекта?

— Мы изначально предусматривали модульную систему, поэтому спасательный модуль – лишь один из. Конкретно он не влиял на логику всего объекта, но сами принципы модульной архитектуры повлияли с первого зарождения наших идей, это и было основой всего. Мы сделали много эскизов различных форм модулей, структур и вариантов их масштабирования, остановились на той форме модуля, которая будет оптимальна для каждой из функций.

— Как вы решали психологический комфорт — среду для людей, которые могут находиться здесь долго и в изоляции?

— Дофаминовые интерьеры, много света. Мы сделали станции не просто утилитарно-стерильными. Там есть места жизни, яркие цветовые решения, разнообразие фактур. Окна пропускают свет и выходят на шикарные виды природы Кандалакшского заповедника.

— Какой визуальный образ или метафора лежит в основе проекта?

— Сеть станций можно сравнить с единой нервной системой заповедника: каждая точка — это специализированный рецептор, настроенный на свою среду (лес, почва, вода, флора и фауна), а плавучая станция — это импульс, который связывает их в общую картину жизни северного моря.

— Что в этом проекте вы считаете своим личным открытием?

— Что Научно-исследовательская сеть Кандалакшского заповедника может стать не только двигателем научной деятельности в регионе, а также стимулировать экономику, образование и туризм. Мы не просто спроектировали здание по теме, мы придумали систему и даже некоторую экономическую модель, где у станции есть не только расходы, но и доходы с туристических групп, а в городе Канадалкша появился целый хаб: пространство как для местных жителей, так и для всего научного сообщества Арктики.

— Рассматриваете ли вы свою станцию как прототип новой типологии — или это принципиально единичное решение?

— Наш проект скорее как прототип типологии, но не в виде готового универсального стандарта, а как исследовательская модель. Проект был создан на основе определённых принципов: работа с экстремальным климатом, автономность, модульность, сценарность использования, которые могут быть воспроизводимы и адаптируемы в других условиях Севера. Мы спроектировали систему, по которой можно создавать все новые и новые станции.

— Изменилось ли после этой работы ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?

— Да, работа над проектом заметно поменяла оптику. Арктика больше не воспринимается как «пустая» или исключительно ресурсная территория, здесь прослеживается сложная, чувствительная среда с собственными сценариями жизни, ограничениями и потенциалом. Через проект становится очевидно, что архитектура здесь про выживание, адаптацию, автономность и точную настройку на климат и логистику.

Да, отношение стало более осознанным, интерес к теме сохраняется и усиливается, но с акцентом на исследование устойчивых и деликатных подходов к присутствию человека в Арктике.