Интервью с Динарой Саламатовой

Динара, для Вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?

— Если говорить в целом, Север меня всегда притягивал — бескрайними просторами и особой, сдержанной эстетикой. В профессиональном плане это не первая работа с подобным контекстом: ранее я принимала участие в разработке архитектурной концепции для горнолыжного комплекса «Рай Из» на Полярном Урале.

Что в специфике научного присутствия в Арктике оказалось профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?

— Меня привлек акцент на технологичность. В этой номинации архитектура — не про образ, а про то, как объект работает: как он собирается, как обеспечивается его автономность. Станция должна работать независимо от внешней логистики и появляться там, где требует задача исследования, например, — рядом с колониями птиц. Архитектура здесь адаптируется под условия и становится незаметной для среды, не теряя функциональности. Это инженерная задача в архитектурной оболочке — то, что меня заинтересовало больше всего.

Как формировалось понимание арктического контекста? На какие источники и наблюдения Вы опирались?

— Я начала с изучения истории самого острова Харлов и Кандалакшского заповедника — как там жили и работали люди до нас. Важными источниками стали архивные отчеты 1930-х годов, публикации в журнале «Наука и жизнь», материалы сайта заповедника: описания кордонов, бытовых условий, логистики. Параллельно изучала опыт существующих арктических станций. Но главным ориентиром оставался сам остров: его ветровой режим, рельеф, логика присутствия человека в этом месте.

Что в исходных условиях Вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?

— В критериях оценки была формулировка про «заботу и устойчивое присутствие»: для меня это стало отправной точкой. Фактически, станция на Харлове — одинокий объект посреди моря. На месяцы, а то и годы, это единственное пространство для исследователя. Значит, это должен быть дом — не просто капсула выживания, а место, в котором хочется находиться. В проекте это читается на нескольких уровнях: приватные зоны отделены от общих, есть пространство для совместной жизни — кухня, гостиная. Оболочка из поликарбоната дает мягкий рассеянный свет, а видовые окна открывают ландшафт.

Как вы работали с двойной функцией станции — это два самостоятельных объекта под одной оболочкой или единый организм?

— Скорее два самостоятельных объекта, соединенных общим коридором. При этом, в повседневном режиме спасательный модуль подключен к энергосистеме станции — получает энергию от ветротурбин. Но функционально он независим и в любой момент готов к автономной работе.

Спасательный модуль должен отстыковываться и эвакуироваться — как это требование повлияло на архитектурную логику всего объекта?

— На внешнем облике это не отразилось заметным образом — было важно сохранить чистоту формы и целостность объема. Ни один модуль не должен был выглядеть инородно. Поэтому все они органично вписаны в общую структуру, где каждый узел примыкания продуман как потенциальная точка разделения. А вот на планировку это требование повлияло серьезно. Спасательный модуль расположен в торце здания со стороны входа, чтобы эвакуация вертолетом не пересекалась с основной логистикой станции.

Как Вы решали психологический комфорт — среду для людей, которые могут находиться здесь долго и в изоляции?

— Такие задачи требуют грамотного подхода к зонированию. Двигаясь по станции, человек проходит через разные по характеру зоны — от общих к приватным — и это снимает ощущение тесноты даже при компактном объеме. Рабочие места расположены у видовых окон — связь с ландшафтом остается постоянной, даже когда выйти наружу невозможно. Светлые и полупрозрачные материалы — это тоже про комфорт: в небольшом пространстве особенно важно ощущение легкости и визуальной проницаемости.

Какой визуальный образ или метафора лежит в основе проекта?

— Честно говоря, я не сторонник целенаправленно наделять архитектуру какими-либо метафорами. Смыслы часто остаются на бумаге, тогда как в реальности все определяют условия и люди, которые будут пользоваться объектом. Гораздо важнее, чтобы архитектура работала, а не символизировала. Здесь форма максимально лаконична и продиктована условиями. Если в результате читается что-то большее — скажем, идея симбиоза со средой — значит, логика сработала.

Что в этом проекте Вы считаете своим личным открытием?

— Мы привыкли думать об архитектуре в определенных системах координат: капитальное здание, городской контекст, презентабельный фасад. Но существуют объекты, живущие по совсем другим законам. Здесь все иначе: легкая конструкция, сборка на месте, а главный формообразующий фактор — ветер. То, что архитектура может быть такой — и при этом иметь реальную значимость для науки и общества — для меня главное открытие.

Рассматриваете ли Вы свою станцию как прототип новой типологии — или это принципиально единичное решение?

— Скорее прототип. Модульность, использование технологии prefab, сборка центральной оболочки на месте — все это масштабируемо. Принцип «оболочка + автономные модули» может адаптироваться к другим точкам арктического побережья с поправкой на локальные условия. Единичным остается конкретный ответ на ветровой режим острова, но логика — универсальна.

Изменилось ли после этой работы Ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?

— Скорее не изменилось, а углубилось. Арктика всегда была мне интересна, но работать с ней как архитектор — это другой уровень. Я убедилась, что экстремальные условия — ветер, холод, изоляция — это не ограничения, а ресурс, из которого рождается форма. Интерес продолжать определенно есть — тема далеко не исчерпана.