Интервью с Дианой Валиахмедовой
Диана Валиахмедова
Финалист конкурса «Неочевидное. Арктика», г. Уфа
Социальный хаб Warmth Reserve / «Заповедник тепла» отвечает на вызов жизни в экстремальных условиях Севера и сохранения человеческого участия. Его образ рожден из природы Арктики: монолитный объем, закрытый от стихии снаружи и «живой» внутри — как промерзшая земля, хранящая тепло в глубине.
Здание строится на контрасте. Непроницаемая оболочка из перфорированной стали — броня против ветра и холода. За ней — совсем другой мир: «живая линия», изогнутый маршрут, который не позволяет пройти насквозь, не замедлившись, не встретив кого-то. Подобно тому как в традиционном северном жилище путь к теплу всегда был ритуалом, здесь движение сквозь пространство становится способом стать частью сообщества.
В точке пересечения всех маршрутов — овальный зал, трансформирующееся ядро комплекса, где повседневное соседствует с праздничным, утилитарное — с культурным. Почта и амфитеатр, коворкинг и кафе существуют не рядом, а вместе — в едином организме.
В полярную ночь здание светится изнутри. Не декоративно — по-настоящему: как заповедник, в котором бережно хранится самое дефицитное в Арктике — человеческое тепло.
— Диана, для Вас участие в конкурсе — это первое обращение к арктической теме или продолжение уже сложившегося интереса?
— Это мой первый проект, напрямую связанный с Арктикой. До этого меня скорее интересовали экстремальные условия как таковые, но здесь тема впервые стала центральной. В процессе работы я поймала себя на том, что начинаю воспринимать Арктику не как край или ограничение, а как полноценную архитектурную перспективу — со своей логикой и потенциалом.
— Что в социальной реальности Арктики оказалось для Вас профессионально значимым и повлияло на выбор номинации?
— Меня зацепило не столько отсутствие инфраструктуры, сколько разрыв между людьми. В условиях Севера это ощущается острее, потому что сама среда не располагает к спонтанному общению. В этом смысле архитектура становится не фоном, а активным участником — она может либо усиливать изоляцию, либо, наоборот, собирать сообщество.
— Как формировалось понимание арктического контекста — на какие источники и наблюдения Вы опирались?
— Я не хотела идти через буквальные образы Севера — снег, лёд и так далее. Скорее, я пыталась почувствовать, как устроена эта среда изнутри. Через анализ, наблюдения и ассоциации постепенно сложилось ощущение плотности, слоистости и скрытой жизни, которая не лежит на поверхности.
— Что в исходных условиях Вы считали ключевым, но не лежащим на поверхности, и как это проявилось в проекте?
— Самым важным для меня стало именно это ощущение скрытой насыщенности. Снаружи Арктика кажется почти пустой, но это обманчиво. Внутри — слои, процессы, память. И идея «раскола» появилась как способ не вторгнуться в эту среду, а аккуратно её раскрыть, сделать эту глубину доступной.
— Не смущал ли Вас в конкурсном задании акцент на технологической составляющей проекта, например, на использовании металлокаркаса?
— Технологическая часть меня не смущала — наоборот, она задала чёткую опору. Металлокаркас в этом смысле стал чем-то базовым, почти нейтральным. За счёт этого появилось пространство для работы с более тонкими вещами — сценарием, восприятием, атмосферой.
— Как организованы сценарии взаимодействия, и где архитектура стимулирует новые формы общения?
— В основе — движение. «Живая линия» собирает здание в единый маршрут, где невозможно изолироваться полностью. Люди неизбежно пересекаются, видят друг друга, вовлекаются. Мне было важно, чтобы взаимодействие не навязывалось, а возникало само — за счёт устройства пространства.
— Что в этом проекте Вы считаете своим личным открытием?
— Лично для меня это проект про переосмысление масштаба. Я ушла от идеи, что архитектура должна постоянно «добавлять» — формы, функции, события. Здесь стало понятно, что иногда важнее наоборот — собрать, сконцентрировать и удержать.
— В чем проявляется новая логика общественного пространства, предложенного в проекте?
— Мне было важно уйти от событийного подхода к общественным пространствам. Здесь ценность не в программе, а в самом факте совместного присутствия. Пространство работает тогда, когда в нём просто находятся люди — без повода.
— Что критично для сохранения социальной функции проекта при реализации?
— Самое уязвимое при реализации — это попытка всё зафиксировать и упростить. Если пространство станет слишком определённым и «разложенным по полкам», оно перестанет работать. Здесь важно оставить ему возможность меняться и присваиваться пользователями.
— Можно ли рассматривать проект как прототип новой формы общественного пространства для Севера?
— Я бы сказала, что это не универсальный прототип, а скорее принцип. Принцип внутренней ориентации, когда архитектура работает не наружу, а на создание устойчивой среды внутри. И этот принцип вполне может быть масштабирован на другие северные территории.
— Изменилось ли после этой работы Ваше отношение к Арктике как к объекту архитектурного освоения, и есть ли интерес продолжать работу в этом направлении?
— После этого проекта Арктика для меня перестала быть чем-то далёким и абстрактным. Наоборот, она стала очень конкретной и профессионально интересной. Это территория, где архитектура особенно ощутима и значима — и мне точно хочется продолжать с ней работать.
